Смерть генерала

Бригадный генерал Роберт Шток нервно ходил из угла в угол по большой залитой солнцем, пустой комнате деревянного дома. Он нетерпеливо ждал доклада о готовности к передислокации штаба. Его раздражало это солнце, раздражал цветущий вишневый сад вокруг, но еще более - полная неопределенность на фронте и неясность в отношении диспозиции войск. Правильный ход вещей и порядок во всем утеряны! Доклады разведки были противоречивы, карты - врали и еще этот чертов адъютант куда то пропал. Генерал в очередной раз посмотрел на ни чего не говорящую карту на стене и, в этот момент почувствовал острую боль. Инстинктивно схватившись за грудь, он ощутил теплую влагу. На руке и на безупречном, как всегда, мундире была кровь. В глазах потемнело, он вышел за дверь, спустился с крыльца, ему не хватало воздуха. Шатаясь, он добрел до дерева, и грузно осел в его тени прямо на грязную землю. Он надеялся, что еще какое то время тень будет укрывать его от солнца. Грохот канонады усилился, уже была слышна и ружейная пальба. - «Бежали, трусы!» - устало подумал генерал. Теперь ему уже определенно некуда было спешить. И он стал вспоминать. Ему вдруг захотелось понять, почему же его так раздражает солнечный свет. И ему вспомнилась другая весна. Он с удивлением вспомнил, что любил веселое весеннее солнце шумного портового города. Он так любил взбегать по крутым подъемам узких улиц, возится в грязи и, наоборот, очень не любил возвращаться в тесный и темный подвал, где он жил с матерью - прачкой и еще шестерыми братьями и сестрами. Когда то у них был куда более просторный дом, но, с тех пор, как его отец, отставной военный умер от былых ран, во всяком случае, так ему всегда говорили, семья совсем обнищала. Теперь у них совсем не было новой одежды, и они всегда голодали. Однако мать все ни как не хотела с этим мирится. И вот, настал день, когда на последние гроши она собрала его, старшего из детей, в дорогу.
Они въехали в другой город дождливым сумрачным днем по широким улицам. Огромное здание, где ему предстояло теперь жить, поглотило их. И это был последний день, когда он видел свою мать, потому что через месяц она умерла от чахотки. Ему сказал об этом в огромном мрачном кабинете самый главный господин. Это человек был всегда мрачен и сух, вот и о смерти матери он объявил ему сухо и буднично. «Ну, все, теперь иди» - и с этими словами свет надежды на возвращение в прошлую жизнь погас. «Товарищи» его, в глазах которых ни когда не отражался свет солнца, были высокомерны, злы и ни когда не упускали шанса поиздеваться над ним. «Сын прачки» - вот что он слышал. И постепенно он так же возненавидел их, начав вымещать ненависть этих мрачных стен. Иногда, в «минуту душевной слабости» он все еще вспоминал яркое солнце на веселых улицах портового города. Впрочем, вскоре и это прошло. Теперь он уже начал понимать и любить тот строгий порядок, который царил здесь во всем. А глупые сентиментальные воспоминания были более чем неуместны. Порядок - вот что стало его новым увлечением, вот на что только и можно было положится здесь. Вскоре он почти сравнялся с товарищами в жестокости и даже начал играть главенствующую роль. Шло время и настал день, когда они, молодые офицеры, были построены во дворе, будучи готовы приступить к службе. День этот был сумрачен и тих и только громкий голос капитана свинцовым эхом отражался от мрачных стен старого замка. Таковы были и большинство последующих дней. Теперь он ненавидел солнце и всегда избегал его, ибо оно его раздражало. Он сам не понимал, почему, но это было так. И, так же как солнце, он ненавидел этих мелких, ничтожных людишек, понятия не имеющих о правильном порядке и давил, давил их, как тараканов. Он шел по головам, продвигаясь по служебной леснице, он шел по трупам, жестоко подавляя волнения и прославился своим железным характером.
Внезапно генерал заметил какое то движение впереди меж деревьями. Мелькнула форма... Это был вражеский солдат! Стрелять, нужно стрелять - и рука генерала потянулась к кобуре. И... вдруг замерла на полпути.»Зачем стрелять, ведь я умираю» - подумал он и вдруг понял, что действительно сейчас, вот в эту самую минуту он умрет и навсегда потеряет все, потеряет это мир. Не за чем и не в кого было стрелять, тем более в этого неуклюжего юнца среди белых деревьев. Теперь он был навсегда свободен от обязанности стрелять, свободен от долга и свободен от железного уставного порядка. И он вдруг снова вспомнил свое детство. Он вспомнил, как любил яркие весенние дни, любил ветер в прибрежных холмах, как любил свою мать, своих братьев и сестер, своих друзей. Ему безумно захотелось пожить, хотя бы еще немного в этом чудесном весеннем саду. Но над ним уже стоял вражеский солдат в грязной полевой форме, в глазах которого не отражался солнечный свет. Мир потемнел и генерал умер.
А солдат еще долго стоял над мертвым офицером и ни как не мог понять, почему тот так и не выстрелил.
Написал это я очень давно, но запись пропала куда то, сколько не искал - не нашел. И вот теперь вспомнил, почти слово в слово.
Стоит лишь закрыть глаза, и вижу я комнату ту, тот светлый деревянный дом с тонким переплетом больших французских окон и снова бреду средь чудного сада навстречу с ней, со смертью. И просыпается боль, будто бы убил я всех людей этих, подавляя мятежи и посылая солдат в мясорубку войны.